Валерий Якунин: Живой Театр

от редактора:

С Валерием Ивановичем Якуниным я служил в Московском Камерном театре три года, но наше общение и работа, слава Богу, не остановились . Последняя совместная премьера «Мышеловки» по Агате Кристи, к которой я делал декорации и костюмы, состоялась в Москве совсем недавно, этой весной. Мне очень повезло, что судьба столкнула меня с этим  умным и талантливым человеком... Когда я заговорил  с ним о статье для «©тудии», Валерий Иванович отмахнулся:  «Да кто это будет читать в Канаде?!»  

Но, по собственному опыту, я знаю, что все, что связано с интересными людьми, читать всегда интересно. Особенно если это ими же и написано.

Когда впервые появилось желание войти в театр не как зритель, а со служебного входа, чтобы Театр стал профессией? 

1950 год. Мне пять лет. Зима. Поздний вечер. Я сплю. Меня будит мама: «Быстро одевайся, едем в театр!» Куда? Зачем? Какой театр? – В Большой! Мамина подруга отдала ей свои два билета в Большой театр на оперу «Царская невеста». Сидим высоко на ярусе. Мне ничего не видно. Встал у самого края, подбородком еле достаю до красного бархата, которым обтянут балкон. Далеко на сцене много людей в красивых «царских» костюмах, тоже из красного бархата, среди них несколько женщин в длинных голубых платьях, обшитых жемчугом. И все поют. Три часа я так и не оторвал подбородка от бархата балкона – очумевший от громкой музыки, света и жемчуга костюмов. В антракте отказался от пирожного и даже на минуту не отошел от мягкого, ласкового бархата балкона. Помню, плакал в трамвае, когда ехали домой. Почему плакал – не знаю. Но слово «театр» застряло в памяти музыкой, жемчугом, бархатом и трамвайными слезами. 

Потом несколько раз вместе с одноклассниками уже в школе нас водили на обязательные просмотры спектаклей в Центральный детский театр. Но было неинтересно. Там на сцене говорили, а не пели. И не было ни оркестра, ни жемчуга, ни красного бархата. Рос я обыкновенным мальчишкой там, где родился, в Москве, на Преображенской площади (площади Преображения) – цитадели молодого русского императора Петра Первого. У папы был красивый баритон, при гостях он иной раз пел. И читал стихи. Но почему-то сплошь поэтов дореволюционных. Я очень любил его слушать. Поэтому в первый класс пришел с небольшим личным литературным багажом. Учителя это заметили и на всех контрольных уроках показушно вызывали меня к доске. Так, подражая отцу, начал я «выступать». Признаюсь, мне это нравилось – читать стихи у доски на уроках Родной речи. И еще была склонность к мистификации. Придумывал разные увлекательные истории, пересказывал пацанам нашего двора художественные фильмы, которые якобы смотрел в кинотеатре. Воодушевленные моими рассказами, друзья тратили свой единственный воскресный рубль, что выдавали нам по выходным родители, и бежали эти фильмы смотреть. Кровный свой рубль тратили, а тех увлекательных историй, что сочинялись мной, в них не находили. За что я и бывал бит неоднократно. И не забывайте, это же  Преображенка, рядом Сокольники – район достаточно криминальный в 50-е годы прошлого столетия. Воскресный родительский рубль никак не соответствовал бурно растущим потребностям тринадцатилетних мальчишек. И во дворе стихийно возникла идея разбогатеть. Как? Угнать редкий в ту пору легковой автомобиль и продать его грузинам. Почему именно грузинам? До сих пор не знаю, но в нашем представлении самыми зажиточными людьми той поры считались именно грузины. Я подошел к задаче весьма рационально – для начала решил обучиться вождению. С этой целью я явился в ближайший Дом пионеров и школьников. Это был судьбоносный день. На мое счастье, дверь кружка автолюбителей оказалась закрыта. Зато открытой была другая дверь – небольшого концертного зала, где шумно репетировала театральная студия. Я просочился, спрятался за колонной. 

И, ви­димо, увлекся этим фантастическим для меня зрелищем так, что через пару часов был обнаружен за одной из колонн кем-то из студийцев. Так я попал в знаменитую баженовскую театральную студию. Руководил ею сорокалетний Николай Баженов – прекрасный актер Московского театра им. Марии Ермоловой, ученик Николая Павловича Хмелева – любимого ученика К.С.Ста­ниславского. Все остальное в моей жизни навсегда перестало для меня существовать.

Из всех театральных деятелей, творцов и просто интересных людей – кто стал для Вас «точкой отсчета» и тем, кого принято называть Учителем с большой буквы?

Два человека. Уже упомянутый мною Николай Петрович Баженов, руководитель моей первой в жизни театральной студии. Через него я навсегда влюбился в Театр не только как в вид искусства, а как в способ жизни, категорию существования. Со всей мальчишеской пылкостью и страстью мне хотелось подражать ему во всем. Не из книг (хотя я много тогда читал), а через него я постигал порядочность и честность, отношение к женщине, как существу из иного мира – непостижимому, неведомому и прекрасному, научился отличать враждебность от дружественности, любовь от неприязни.  Я наблюдал гнев и сдержанность, поощрение и недовольство, осторожность и решительность. Потом все это оказалось гранями актерского ремесла, в основе которого лежали подлинные человеческие чувства. Он на всю жизнь стал для меня иконой и кумиром, которого я, вопреки христианской заповеди, сам для себя сотворил. Профессии же он учил через показ. Делал это столь блистательно и заразительно, что не впитать в себя, не освоить этот «метод» было просто невозможно. Но это же подтолкнуло меня к первому юношескому бунту против Учителя. Глазами в книгах про театр (а я с жадностью неофита на­бросился на книги К.С.Станиславского, В.И.Не­­миро­­­вича-Данченко, А.Дикого и других основоположников русской театральной школы) я постигал десятки, сотни страниц интеллектуального разбора пьес, логику поведения персонажа в предлагаемых обстоятельствах… а Учитель почти ничего не объяснял, не разбирал на своих репетициях. Он показывал! Он показывал мужчин и женщин, юношей и стариков, жадных и глупых, пылких и осторожных. Показывал завораживающе точно любое проявление человеческого характера. И всегда убедительно. И требовал повторить. Поскольку я обладал определенным «обезьяньим эффектом», мне это давалось легко и быстро. Но начинало раздражать. Хотелось не зеркально изобразить, калькировать Учителя, а нащупать, найти  способ существования персонажа, исходя из его поступков, намерений и целей, им преследуемых. Ибо, по сути, «показывал»-то я не героя пьесы, а лишь самого Баженова. То, как он представил себе моего героя. И к 17 годам я твердо решил, что Николай Петрович Баженов плохой режиссер и никудышный учитель. Исподволь созрело желание обучиться «настоящей» режиссуре, чтобы доказать ему, как он плох. Этот мой тогдашний максимализм и определил, сформировал твердое намерение поступить на режиссерский факультет. А уже поступив в институт, я узнал, что «показом» грешили многие мои книжные кумиры, начиная с самого Станиславского и заканчивая Мейерхольдом. На 70-летие моего Учителя, уже несколько лет сам прослужив в театре, я признался ему в своем давнем заблуждении, сказав в оправдание, что, всячески пытаясь его опровергнуть, я только и делаю, что на практике цитирую его в своей работе с артистами.

Вторым стал замечательный режиссер и педагог Табачников Ефим Давыдович, очень недолго преподававший режиссуру у нас на театральном курсе. Как-то студентами мы спросили его, почему он до сих пор (а было ему за пятьдесят) без звания. Он, хитро улыбаясь, ответил: по трем причинам – я беспартийный, еврей и талантливый. Профессии я учился у него. Это было, как вспышка! Всего-то полгода, а вот хватило на всю мою жизнь. Он был парадоксальным режиссером. Шумным, крикливым. В народных артистов кидался стульями. Но он умел так увидеть эпизод, сцену, событие в пьесе, так вывернуть его наизнанку по психологии, как никто в моей практике ни до, ни после него. К экзамену мы репетировали «Божественную комедию» Шварца, я был назначен  на роль «Бога». Собираются «ангелы» обсудить создание  Человека. Ждут Бога. Фанфары, торжественная музыка, медленно, тяжело раскрываются огромные (как крем­левские) двери – важно вхожу я, надменно и презрительно киваю головой присутствующим и усаживаюсь в огромное кресло, услужливо подставляемое лебезящими «ангелами». Табачников кричит: «Ерунда! Все не так. Занимайтесь делом! – «ангелам» - У каждого есть свой замысел, каждый хочет, чтобы утвердили его проект. Спорят, кричат, высмеивают рисунки и чертежи другого. Ругаются, зло ругаются!» Студенты зашумели, с азартом вырывая друг у друга чертежи и рисунки – каждый начал доказывать преимущества своего. И совершенно не заметили, как  в дверную щель очень делово и сосредоточенно протиснулся Табачников с каким-то блокнотиком и карандашиком в руках. Совершенно не обращая на нас внимания, быстрой семенящей походкой проскочил куда-то в угол, уселся на какой-то подвернувшийся ящик и быстро-быстро, сидя почти на корточках, то и дело облизывая химический карандаш, начал так же сосредоточенно что-то строчить в своем блокнотике. Мы даже не сразу его заметили среди нас. А заметив, остолбенели. В углу, примостившись на ящичке в очень неудобной позе, сидел и набрасывал тезисы своего «выступления» перед нами Владимир Ильич Ленин – таким, каким он изображен на какой-то картине советского художника. Простой, энергичный, деловой и углубленно занятый своим делом. Аллюзия была полной. Мы расхохотались. Найден был пародийный ключ к роли, к эпизоду, к пьесе. Комедийной пьесе, между прочим. Вот таким неожиданным, глубоким, ярким и мудрым был мой второй Учитель.

      

Вы не просто режиссер, а еще и художественный руководитель. Вам удается невероятное - Вы держите Камерный театр на плаву более 20 лет. За это время большинство театров сменило не только руководителей, но и собственный «стиль» и направление. И при этом ваш театр - живой.  Как, за счет чего?

Говорят же, что режиссер – это одна профессия, а художественный руководитель – совершенно другая. Верно. Суть режиссерской профессии – в сугубо индивидуальном, личностном восприятии мира, жизни. Профессия воинствующего субъективизма. Тем и интересна. Она вообще в стороне от коллективизма любой формы, хотя и реализуется командой. Отражаются ли в нашем искусстве живейшие проблемы общества? Так они все в десяти заповедях сформулированы. И на пяти из этих десяти построены все сюжеты мировой драматургии. Выходит, мы только ими и занимаемся. Режиссура – профессия бескомпромиссная. Один актер сразу увлекается твоим замыслом роли  спектакля. С ним легко. Другого надо привести, подтолкнуть (порой, преодолевая сопротивление) к искомому. Найти болевую точку, зацепить, порой разрушить поверхностный стереотип. «Оцарапать артиста до крови!» - советовал Андрей Гончаров – замечательный русско-советский режиссер. То есть найти способ, средства убедить его искать в нужном режиссеру направлении. Вот здесь-то режиссерский показ, если он мастерский и умелый – самый кратчайший путь к поставленной перед актером цели. 

А руководить театром во всем объеме и полифонии театральных проблем без овладения искусством компромисса невозможно. Сочинить, придумать и создать жизнь персонажа на сцене – это одно. А жить жизнью своей и жизнью 120 живых людей – совершенно другое. Каждый из них не похож на другого, каждый – неповторимая яркая индивидуальность или убежден в этом. И отрицать это глупо и непродуктивно. Театр – искусство исключительно коллективное. Все, от бутафора, осветителя, монтировщика сценических декораций до артиста, работают на спектакль. И без веры в тебя и твой художественный замысел ничего не случится. Но вера – самая хрупкая вещь на свете. Подорвать ее ничего не стоит. Двуличие, обман, своекорыстие руководителя театра  неизбежно разрушат ее. Рухнет то, что я называю «экология театра», его климат. Любое, самое крохотное сомнение – всегда не в твою пользу. 25 лет, что я руковожу Московским Камерным театром, убедили меня в этом. Отношения руководителя театра с труппой – тема особая и даже болезненная. Лет десять-пятнадцать назад, лично мои отношения с артистами были достаточно простыми, понятными и легкими. Сегодня – далеко НЕ простые и порой очень даже НЕ легкие. Часто задаю себе вопрос – почему так? В ком причина? В них или во мне? Думаю – в нас. В технических вузах изучают сопромат. В нем есть такое понятие – усталость металла. Из-за нее порой рушатся надежнейшие конструкции. А человеческие отношения, да еще между людьми творческими, одержимыми, нервными, постоянно рефлексирующими – конструкция куда более хрупкая. И виной разлада часто бывает элементарная усталость. Усталость актеров от меня – их худрука. Мне, пожалуй, чуть проще – у меня для творческого «романа» с артистами большой выбор. Их много, и я не успеваю устать от общения с кем-то одним. Легко могу переключиться (готовя спектакли) на «роман» с другим. А у них я – один. Они давно изучили меня досконально. Как с сильных, так и со слабых сторон. Но как режиссер, я должен быть им постоянно интересен! Зажигать артистов новыми идеями, решениями, формой, собственной энергией. Увы, не всегда удается. Чем дольше длится мое «царствование», тем сложней удерживать интерес к себе, как к художнику. Знаете, от добра, чуткости и внимания руководителя тоже можно устать. Чуткость и внимание обернутся назойливостью, подозрением в неискренности. Доброта и готовность к разумному компромиссу – слабостью. Это – психология, которая тоже часть нашей профессии. (Не должен быть обидчив, а становлюсь. Не должен раздражаться по пустякам, а раздражаюсь. Ослабевает ежедневный дисциплинирующий контроль над собой.) Перестаю быть аккумулятором идей, энергии (садятся «батарейки»). Наверное, старею. 25 лет – гигантский срок. Чтобы труппа меньше от меня уставала, приглашаю других режиссеров на постановки. С другой режиссерской «рукой», другой художественной эстетикой. Но напряжение, тем не менее, с годами возрастает. Слава Богу, оно – рабочее, не деструктивное. Но какая дамба не рухнет от натиска мегатонн воды? Однако… начинаю репетицию, и все забывается. Вижу глаза моих актеров – в них внимание, интерес. В них – жизнь. Сегодня в Камерном театре удивительная атмосфера доброжелательности,  дружественности и доверия. Люди с другими качествами у нас как-то сами не приживаются и отпадают, как сухие листья с дерева. Работать с талантливыми индивидуальностями значительно труднее, чем с послушной и серой массой. Значительно! Но и значительно интересней и продуктивней. Люблю эти два слова – продуктивность и ремесло. Талант и гениальность – «товар» штучный. В нашем деле важно досконально владеть своим актерским ремеслом. В конце концов с его помощью мы и создаем конечный «продукт» нашего коллективного труда – спектакль. Театр, увы, как человек – растет, мужает, болеет, капризничает и умирает. Говорят, что срок, фаза деятельности каждого режиссера в театре не более 5-7 лет. После этого надо менять театр. 

Многие актеры вашего театра снимаются в кино. Насколько это влияет на их профессиональную форму, природу их существования на сцене?

В советское время студентам театральных и киноинститутов категорически запрещалось до окончания обучения сниматься в кино и играть на сцене. Иные времена – иные ветры. Мало кто из нынешних студентов не снимается, начиная с первого курса, и не подрабатывает на сцене. Это одновременно и хорошо, на мой взгляд, и плохо. Хорошо, что рано включаются в процесс создания спектакля. Плохо для неокрепшей психики будущего артиста. Актерская профессия амбициозна. Даже малый, скромный успех не столько окрыляет, сколько внушает фальшивую уверенность в окончании молодым человеком постижения профессии. И глубоко, жестоко ранит, когда успех не подтверждается следующей работой. Мастерства-то нет, ремесло не окрепло, а амбиции возросли. Своим актерам я не препятствую и даже приветствую съемки в кино, рекламе и на телевидении. Они уже не студенты, и цену черствому актерскому хлебу познали. А перспективно это идет на пользу не только им, но и имиджу театра в целом. Сегодня зритель развращен телевидением, он запоминает примелькавшееся актерское лицо на экране, как марку стирального порошка. И часто идет в театр «на актера». Хорошо, если не разочаровывается в нем на сцене. Хотя природа творчества в кино и театре совершенно иная. Убедительно и последовательно построить жизнь театрального персонажа в полном объеме чувствований и переживаний на протяжении 2-3-х часов непрерывного сценического действия значительно сложнее, чем отснять 15 секунд экранного времени, сделав 5-6 дублей в кино. Присовокупите к этому режиссерский монтаж, компьютерные и иные спецэффекты – почувствуйте разницу. Кино – великий и великолепный обманщик. В театре – живой артист на сцене в предлагаемых обстоятельствах. Правда и только правда! Но… кино – зрелище для миллионов, театр – лакомство, дай Бог, для сотен.

Есть ли у вас предпочтения в жанре пьес? Что является приоритетом при выборе нового материала для постановки?

Есть. Комедия. Самый умный и самый демократичный жанр. И самый разнообразный – от черной до высокой классической. В комедии соединяется все: интрига с интеллектом; непритязательность с психологией; фарсовое с трагическим; условное с гиперреалистическим и даже натуралистическим. Здесь важен не тот, кто смешит, а тот, кто смеется! Кто умеет отличить тонкий «английский» юмор от грубого площадного. Кто получает наслаждение и от того, и от другого. Ирония, сарказм, сатира, анекдот – все вмещает в себя этот жанр. И все найдет своего зрителя. Ставьте комедию и смотрите комедию, господа. Она вас не разочарует.

Кого из героев классической драматургии вы назвали бы сегодня современным?

Драматург Виктор Розов однажды сказал: «Со времен Шекспира в мире изменилось все, кроме человека. Как лгал, так и лжет. Как подличал, так и подличает. Как стремился к обогащению и стяжательству, так и стремится». Такая саркастически-негативная оценка человека, как индивидуума, объекта и субъекта сценической драматургии, не может не вдохновлять театрального режиссера. Ведь наш главный интерес – не к реконструкции эпохи и обстоятельств, а именно к нему – к человеку. В каком бы костюме, антураже, при каком социальном строе он бы не жил. Поэтому деление драматургии на классическую и современную весьма и весьма условно. (Включая язык пьес – русский, английский, японский.) Кто-то умный сказал: вся классика была написана сегодня утром.

Если бы надо было охарактеризовать Камерный Театр театр тремя прилагательными, что бы это было?

живой, эмоциональный, подробный.

Начиная с фильма «Москва слезам не верит», все любят говорить о неотвратимой гибели театра как вида искусства, однако тысячи театров каждый вечер поднимают занавес. Что делает театр востребованным в наше время цифровых технологий?

Только актер. Живой человек на сцене. Его не заменит ни анимация, ни кинопленка, ни самая совершенная цифровая технология. Это все мертвый, искусственный материал. Подделка. Живому человеку в зале всегда будет интересен только живой человек на сцене. Поэтому театр бессмертен. Он был, есть и будет. Это, повторюсь, единственный вид искусства, где живое встречается с живым. Человек в зрительный зал приходит общаться с человеком на сцене. Именно  общаться. И сострадает ему, сочувствует, смеется над ним и плачет, переживая с ним его боль. Испытывает он это на каждом спектакле один единственный раз! Театр не повторяется никогда. Завтра этот же спектакль с тем же названием, с теми же актерами будет совершенно другим. Потому что актер на сцене – человек, как и вы, из нервов, плоти и крови. Он бывает в разном настроении и самочувствии. Но вся гамма его чувств (помноженная на художественный образ) питает его так же, как и вас. Ее он транслирует вам в зрительный зал. Потому что он – живой!